Ей было двадцать шесть лет, она любила своего огромного мужа и следила за тем, чтобы он не толстел. Ее муж был хирургом из Первой Градской, добряком, балагуром и драчуном. На улице его за версту обходили агрессивные, развязные подростки, с ним почтительно разговаривали милиционеры и заискивающе – таксисты. Он любил и умел устраивать "танцы с буфетом", любил настоящую баню, любил сыграть партейку в шахматы со своим другом Браверманом и вообще он любил жить. Но больше всего на свете он любил свою кроху Машуню. А жена управляла огромным с легкостью необыкновенной. Потому что огромный любил ее почти так же, как кроху. Это "почти так же" жену не обижало, жена была умная. Ей даже странно было иногда, что такой большой и могучий человек находится в абсолютном ее подчинении.

– Чо ему не спится? – добродушно сказал огромный. – У всей страны выходной… Я к нему жуткий гидронефроз перевел в понедельник… Бравик у нас самый главный по пластикам.

– Бравик умница, – сказала жена. – А со стороны не скажешь, что доктор наук, правда?

– Я хотел сам оперировать, а потом перевел, – сказал огромный. – Так оно спокойнее. Это как раз для Бравика случай. Он в четверг этот гидронефроз должен был оперировать. Хочет, наверное, рассказать, как все прошло, а у меня, понимаешь, выходной. Отдыхаю я, короче… Давай Бравика на ужин позовем.

– Запросто, – сказала жена. – Я баранью ногу запеку. Слушай, когда он женится?

– Не смеши, – сказал огромный. – А что у нас на завтрак?

– А на завтрак у нас овсянка, – весело сказала жена. И добавила: – Сэр.

Она собрала в хвост мягкие каштановые волосы, схватив их синей вязаной "резинкой", ласково посмотрела на огромного и ушла на кухню.

Огромный посадил девочку на ладонь и покачал. Кроха сидела в ладони, как в лодочке, – попка в фиолетовых штанишках целиком помещалась в пятерне. Огромный осторожно встал, поддерживая девочку за спинку.

– Ты моя золотая, – сказал огромный и потерся носом о русую, пахнувшую молоком макушку. – Ты моя заюша.